Супруги Гуляевы из хутора Петровский рассказали о главных чувствах, которые их объединяют
Сегодня в стране отмечается Международный день семьи.
Хутор Петровский стоит наособицу — никак не разберутся здесь, к какому округу его приписать: половина Чернянского, половина Старооскольского. Местные шутят, что граница проходит прямо по кладбищу. А может, именно поэтому здесь, на стыке земель, так остро чувствуется жизнь — звонкая, упрямая, не терпящая уныния.
Семья Гуляевых въехала в этот хутор давно. Их дом — бывшая веранда, утеплённая и обжитая до последнего уголка — с дороги кажется обычным сельским жилищем. Но стоит переступить порог, как понимаешь: здесь особая география. Здесь своя система координат, где вместо параллелей и меридианов — поручни.
Вдоль стен от кухни до комнаты тянутся специальные перила. Столы и стулья стоят не по моде, а так, чтобы младший сын Саша, держась одной рукой, мог дотянуться до чашки, свободно перемещаться по дому. Саша родился с ДЦП, ходит только с опорой.
Но приспособиться Гуляевым пришлось ко многому. Они могли бы озлобиться после якутских морозов под шестьдесят, после закрытия золотых приисков, где они работали много лет, и бегства без копейки денег, после диагноза младшего сына, после того, как старший — танкист Дмитрий — вернулся с передовой с перебитыми ногами и девятью операциями. Но в этом доме злоба не приживается. Её вытесняют смех Веры Николаевны, весёлый лай собак во дворе и лёгкий запах жжёной древесины — это Саша делает очередную партию деревянных сувениров для сапёров.
Филфак и геофак
Их история началась в Воронеже. Она — хохотушка с филологического факультета, от которой в учительской сразу становилось шумно. Он — серьёзный парень, после армии решивший стать геологом и поступивший на геофак. Судьба сплела забавный узел: Александр ухаживал за её подругой, а его друг — за Верой. Но половинки сошлись, как пазлы.
«Проводил меня разок, другой… А через три месяца уже расписались, — улыбается Вера Николаевна, глядя на супруга и будто вспоминая студенчество».
Александр Иванович добавляет с прищуром:
«48 лет вместе. И до сих пор каждое утро скандалим, поводов хватает, долго вот решали, где живём, в каком районе. Потом за работу берёмся, без дела не сидим, а к вечеру сходимся. Нормально».
По распределению они попали в Якутию. Не просто Якутию, а полюс холода, Оймякон. Переезд туда супруги помнят досконально, на самолёте добирались из Москвы. Четыре дня в аэропорту Якутска буквально сидели на газетах: туманы, самолёты не летают. Двухлетний Дима спал на чемодане, потом появилось место на скамейке. Прилетели, ещё некоторое время ушло, чтобы добраться в посёлок на разработку. Поселили их в «коттедж» — так гордо называли вагончик на вечной мерзлоте на три семьи.
«Мебели не было никакой, — вспоминает Вера Николаевна. — Нашли пенёк — посадили Диму. Из ящиков из-под аммонита (разновидность промышленной смеси взрывчатых веществ) сколотили стол. А холодильник — яма в земле: ломиком долбишь мерзлоту, складываешь продукты».
«Там тепло было! — добавляет муж. — А в туалете горячая вода текла, представляете? Мороз — это работа. Если –50 Со — актированный день, лежим, отдыхаем. А ещё температуру определяли по углу вагончика. Если угол промёрз до потолка — значит, солнышко, –60 Со. Ура, выходной»!
Они не жалуются на ту жизнь, наоборот, говорят о ней с ностальгией, как о лучших годах жизни. Ели мясо, чтобы не замёрзнуть, картошку порошковую и молоко из пакета, годами не видели колбасы. Когда в Усть-Неру её впервые завезли, очередь стояла на лестнице магазина — сваи высокие, люди буквально висели гроздьями.
«Это был страшный дефицит, но мы жили дружно, уезжать не хотели», — говорит Вера Николаевна.
Их не спросили. Девяностые. Приехал Анатолий Чубайс, сказал: «Всё». Прииски закрыли щелчком. Посёлки с домами культуры и школами ликвидировали за месяц. На полках магазинов — только бутылки с уксусом и лавровый лист. Семья Гуляевых бежала на «большую землю» с сертификатами, которые превратились в бумажки…
«Улиточка» и командир танка
На родину, в Белгородскую область, вернулись, когда Вера носила под сердцем Сашу. Резкая смена климата: из минус сорока в апрельскую жару, да ещё наложился чернобыльский след радиации. Организм не справился.
«На третий день сказали: патология, ноги не работают, — вздыхает Вера Николаевна.
Старший брат Дима назвал младшего «Улиточкой». Улиточка не сдался, как и его родители: реабилитации, массажи, полноценная жизнь, постоянное развитие. Вот и сегодня он подтягивается на турнике на одних руках, ходит по дому вдоль поручней. Правда на улицу выбирается только в сухую погоду в коляске.
«Ему 60 метров до дороги пройти — уже подвиг», — кивает из окна в сторону дороги отец.
Но в этих руках, которые не могут удержать тело без опоры, живёт огромная сила. Саша поёт, рисует, выжигает по дереву. У него есть и своя комната, и рабочее место прямо на кухне. Здесь всегда разложены доски, краски и кисти, выжигательный аппарат по дереву, чтобы подошёл и взял, не надо никого просить.
«Чебурашку делаю минут сорок, — рассказывает он, показывая заготовку. — Сейчас вот заказ для сапёров. Людмила Валентиновна Потрясаева из чернянских волонтёров приезжала, сказала: новая группа ребят пошла, им нужны обереги», — делится Саша.
На стенах дома тоже его работы: звери и птицы, воины, корабли. Много картин висят в местном клубе, и в каждой фигурке — тепло. Одна из них особенная — на ней любимый брат Дмитрий, правда, здесь он в танке под своим позывным «Копатыч».
Он айтишник. Когда началась спецоперация, у него была бронь, компьютерщики в тылу нужны. Но Дима собрал рюкзак тайком от родителей.
«Перед Новым годом заходим в зал — стоит огромный баул, — вспоминает Вера Николаевна. — Внуки говорят: «Папа на войну собрался». Мы не верили с отцом, а 3 января он приехал и сказал нам. 13-го уже ушёл».
Дмитрий был командиром танка в группировке войск «Центр». Трижды танк подбивали — экипаж оставался жив. С прошлого года, когда начались активные атаки БПЛА, стало сложнее. Вход в блиндаж завешивали своими же бронежилетами.
«Дима смеялся потом, что чисто для самоуспокоения, от дрона не спасёт», — смахивает слезу Вера Николаевна.
18 февраля прошлого года, возвращаясь ночью с задания, его экипаж попал под дрон. Обе берцовые кости раздроблены под колено. Девять операций, год и два месяца по госпиталям — Москва, Воронеж. Сейчас у него стоит аппарат Илизарова, пластины. Нога сочится до сих пор: то в одном месте осколок выйдет, то в другом. Дмитрий ходит на костылях: становиться на ногу нельзя, может сломаться.
«Самое страшное уже позади, наверное. Мы в это верим, ездили к нему в госпитали. В Белгороде он кричал от боли: «Ощущение, что изнутри горит»! Как тут материнское сердце выдержит? Но знаете, у нас там санитарочки такие изумительные, молоденькие, студентки почти все, поддерживают наших бойцов. Он потом нам говорил: «Мам, я здесь как на курорте, если бы не болело»…
Спрашиваю Веру Николаевну: как всё это выдерживает? Она смотрит строго, почти сердито:
«Если не наш сын, то чей? У соседки что ли? Соседка не захочет, и так каждый скажет. А я — патриот. Я бы сама пошла хоть самой захудалой санитаркой. Ну а так — значит, наш».
С тех пор как Дима ушёл на фронт, в этом доме не прекращается своя особая служба тыла: участвуют в сборе гуманитарной помощи, Саша делает поделки-обереги, а ещё Вера Николаевна пишет стихи.
«По ситуации, если зацепит. Вот когда парень наш знакомый погиб, ходила, плакала, написала»:
Лежал солдат, стихи читая,
И кровь стекала по траве,
Над ним кружила дронов стая,
Блестел шеврон на рукаве.
Уж день заканчивался,
Месяц свои показывал рога,
Канава полнилась прохладой,
Оторвана была нога.
Лежал солдат, стихи читая,
Мальчишка был в полубреду,
И веки медленно смыкая,
В холодном утопал поту.
И так хотелось жить солдату,
Ползти хотелось, но не мог.
И грезил он родною хатой,
От раны жуткой занемог.
Вдруг ангел в небе появился,
«Держись, боец, я помогу!».
И в тот же миг солдат забылся,
Заснул в пристреленном логу.
А ночь, темнея и сгущаясь, окрестность скрыла.
И его, от вражьих пуль оберегая,
Туман накрыл. И… никого.
Лежал солдат, изнемогая. Он ждал СВОих…
Они собирают посылки и везут в Чернянку волонтёрам из рук в руки, чтобы быть уверенными, что нашим ребятам попадает.
И лабрадор в морозилке
В доме всегда полно живности. Семья Гуляевых — заядлые собачники. Одну забрали у соседки вместе с будкой на тачке:
«Переезжала, как барыня, с приданым, — смеётся Александр Иванович. — А ещё был период у нас, мы в Карелии жили, оттуда привезли фокстерьера подобранного с улицы, с плохо купированным хвостом. Брак, но наш, представляете, кто-то просто взял и выкинул?!» — говорит хозяин.
«Александр Иванович раньше котов терпеть не мог, — вступает Вера Николаевна. — А теперь кот спит только рядом с ним или вообще на нём и целует его».
«Я теперь говорю: как я жил без котов»?! — смеётся Александр Иванович.
Разных историй из жизни у них, кажется, хватить не одну книгу написать. И всегда вместе, и всегда с юмором.
«А однажды лабрадор залез в размороженную морозильную камеру и улёгся там спать, свесив голову. Лежит довольный, из холодильника на нас поглядывает», — заливается смехом Вера Николаевна.
Хозяйка миниатюрная, с озорным блеском в глазах, никогда и не скажешь, что эта женщина ещё и борется каждый день с диабетом.
«Эндокринолог говорит: «Две конфеты в день». Я киваю врачу, а дома меньше шести не могу: утром две, в обед две, вечером две. И чай, такой чай завариваю — мёртвого поднимет».
…На кухне свистит чайник. Вера Николаевна настаивает, от них без угощений никто не уезжает. Александр Иванович показывает фотографии в альбомах и на стенах, вспоминает былое: вот Дима в смешном чепчике на руках у папы, а вот на стене — икона прабабушки, которой больше 100 лет, вот часы из Карелии — путешествуют вместе с хозяевами уже 27 лет и всё исправно идут. А в углу стоит искусственная пальма, и пусть она неживая, но самая дорогая и любимая — память о прошлом — чем не зона для ещё одного семейного снимка.
«Мы не диванные, — говорит Вера Николаевна, провожая меня до калитки. — Мы много чего посмотрели. Слабость я себе позволяю только ночью, в подушку, когда никто не видит. А днём нельзя, днём я дама сильная...».
Она улыбается своей широкой, открытой улыбкой. Во дворе лает собака. Жизнь в хуторе Петровском продолжается. И, кажется, что света и тепла в этой бывшей веранде с поручнями вдоль стен намного больше, чем в иных огромных хоромах. Здесь просто знают цену простым вещам: горячему чаю, любимой работе в руках сына и тихому мирному вечеру, ради которого стоит жить.
